Всё человечество едино
Это было началом Лев Яковлевич (при рождении Хаим-Лейб или Хаим-Лев) родился 21 апреля (4 мая) 1861 года в еврейской семье. Он был старшим сыном предпринимателя Янкеля Мойше Штернберга. Детство прошло в Житомире. От большинства местных евреев Штернберги отличались своей прогрессивностью. После еврейской школы дети посещали русскую гимназию, а в субботу и по праздникам за их столом собиралось множество гостей. В основном бедняки, которых приглашал отец, чтобы хоть как-то их поддержать. Так детей учили состраданию к каждому, невзирая на статус и национальность. Мать мечтала видеть Льва раввином или толкователем Талмуда. Судьба уготовила ему иной путь, однако полученные в еврейской школе знания очень пригодились потом, когда Штернберг готовил свои лекции и статьи о первобытных религиях. А мальчишкой он зачитывался приключенческими романами Жюля Верна, Фенимора Купера, Майна Рида. В старших классах гимназии Лев Штернберг увлекся идеями социализма. Читал труды европейских философов, ученых, литературных критиков, в том числе Дарвина, Белинского, Писарева, Добролюбова. Стал убежденным народником, участвовал в движении «Народная воля», но при этом не разделял некоторые убеждения своих соратников. Например, призыв к терроризму. Окончив гимназию, он поступил в Санкт-Петербургский университет на физико-математический факультет, при этом самостоятельно продолжал изучать философию и историю и не отступал от революционных идей. В 1882 году за участие в демонстрации его арестовали на десять дней, исключили из университета и отправили обратно в Житомир. Через год Штернберг получил разрешение продолжить обучение в любом российском университете, кроме Санкт-Петербургского. Он выбрал Новороссийский университет в Одессе и поступил на факультет правоведения. Лев Штернберг учился блестяще, а параллельно вел пропагандистскую деятельность. Создал южное отделение партии «Народная воля», выпустил широко известную тогда брошюру «Политический террор в России». В 1885 году принял деятельное участие в Екатеринославском съезде южной группы народовольцев и стал соредактором последнего выпуска «Народной Воли», где его перу принадлежит первая передовица и корреспонденция из Одессы. Но вскоре его бурную революционную деятельность прервал арест сроком на три года с заключением в одиночной камере. По приговору суда Штернберг, как руководитель кружка, получил 10 лет с отбыванием срока на Сахалине. Исследовательское поле поневоле
Здесь Штернберг познакомился с нивхами и внес пророческую запись в свой дневник (12 августа 1889): «„Русские дурной человек“, — говорят гиляки, — это они, по их мнению, разгневали бога, гремящего на них с небес! Святая простота! Хотя гиляки, говорят, теперь утратили свою прежнюю чистоту, но улыбка их, кроткая, добрая гласит о еще недавней чистоте! Я еще надеюсь их изучить и со временем внести сюда свои впечатления». Александровский пост не стал конечной точкой пребывания Штернберга. Заступаясь за товарищей перед сахалинскими властями, был наказан и сослан на север Сахалина в п. Виахту. Чтобы преодолеть тоску, стал интересоваться жизнью острова. Этнограф родился Виахту — пункт дозора беглых каторжан, пристанище для нивхов. «Кругом безлюдье и безжизненность. Низко нависло мрачное небо над белым снежным саваном, окутанным густым туманом, а за ним, казалось, конец мира, царство вечного льда и мрака. Мертвую тишину нарушали лишь свирепые порывы ветра, грозившие все снести: и унылую тайгу, и кордонную избу». Штернберг томился в отсутствие постоянного поля для умственной деятельности. Так сложилось, что именно ему было суждено оживить это мрачное место своими исследованиями, показать миру другую сторону острова — таинственную, магическую культуру нивхов и айнов, древних насельников здешних мест. Льва Яковлевича увлекли нивхи. Его поражала любовь этого народа к своей земле, стремление наделить каждый объект живой и неживой природы душой. И Штернберг стремился разделить эту любовь с ними. Так он создал свое поле исследований. Неподалеку находилось небольшое поселение нивхов, с которыми Лев Яковлевич познакомился и начал вести свои наблюдения. Изучал их язык, историю родов, структуру семьи, религиозные воззрения, фольклор. Дружелюбие высокого бородатого незнакомца рождало у нивхов доверие и уважение. Он с жадностью впитывал незнакомую культуру. Так возник один из первых важных принципов этнографической работы — полное погружение в жизнь народа с необходимостью длительного проживания в его среде. Научные исследования складывались удачно. Зимой 1891 года Штернберг отправился в свою первую экспедицию на северный край острова для проведения переписи местного населения. Исследователь был воодушевлен будущей поездкой, тщательно готовился, а в письме лучшему другу М. А. Кролю с иронией написал: «Особенно заманчиво в этом путешествии то, что о северных гиляках рассказывают самые неправдоподобные вещи, вроде того, что они людоеды. Посмотрим. Интересно будет посмотреть, как меня будут жарить на вертеле!!». В поездку ему выделили нарты с собаками, переводчика, жалование и все необходимое в дорогу. Путешествие было трудным, но Штернбергу удалось проделать большую этнографическую работу. Он осматривал и расспрашивал нивхов, исследовал их зимний период жизни, записывал местный фольклор. Одновременно работал над нивхским языком, совершенствуя свое владение им. Местное население ценило уважительность этого человека, который не только угощал своими припасами, но и оказывал медицинскую помощь, за что получил прозвище «русский шаман». Нивхи в свою очередь рассказывали о своей культуре, традициях.
Штернберг был очарован этой жизнью настолько, что этнография стала центром его души и мыслей. Тогда же он осознал важный постулат этнографической работы: любовь к исследуемому народу. Много лет спустя, уже будучи профессором Ленинградского университета, он станет говорить студентам о важности любви и уважения к людям, которых они изучают, ведь без этого чувства исследования не наполнятся подлинной жизнью. Однажды подслушав, как нивхские мальчики играли на музыкальном инструменте и пели, записал в дневник: «Цельным, сильным и первобытно-невинным веяло от этих детей, не знающих, и которым не суждено знать ни горечи сомнений, ни обманутой погони за соблазнами цивилизации». Итог своего путешествия ученый описывает в письме к другу: «За месяц своего пребывания в их „юртах“ мне пришлось интимно познакомиться с их обычаями, жить, так сказать, общей жизнью с их обитателями, и я мог убедиться, что многое, чему поклонялись в „дикарях“, далеко не так ужасно, как это может казаться. Их жизнь цельна и полна, личность и общество связано цельными узами». Важно подчеркнуть, что Штернберг в описании коренных народов часто употреблял слово «цельный». По его мнению, цивилизованные люди, в отличие от «варваров», не цельные, а расщепленные. С этой поездки началась серия публикаций научных работ, а одной из первых стала статья «Сахалинские гиляки», напечатанная в кратком содержании в ведущей московской газете «Русские ведомости». Интересный факт: публикацию прочитал Ф. Энгельс и, увидев в ней весомое подкрепление своей теории эволюции семьи, опубликовал на этот счет в немецкой газете заметку «Вновь открытый пример группового брака». Продолжая свои обширные исследования, Лев Яковлевич выезжал в экспедиции. Помимо этнографии изучал археологию, проводил раскопки, собирал образцы островной фауны. Рассказывал нивхам сказки Андерсена и сюжеты пьес Шекспира, а в ответ получал местные предания и мифы. В итоге за весь период ссылки собрал богатейшую коллекцию этнографических предметов и археологически находок, образцов флоры и минералов, которые по большей части передавал в местный музей. Записал 75 поэм, сказок, песен, легенд, молитв и формулировок законов с подстрочным переводом (всего около 400 страниц), а также ряд образцов нивхского фольклора. В этом материале скрывалась очень ценная информация о древней культуре нивхов, в иной форме недоступная. В 1895 году, благодаря хлопотам Общества изучения Амурского края и Хабаровского отделения Русского географического общества, Штернберг покинул Сахалин для изучения коренного населения Приамурского края и проведения археологических раскопок. На исследования отводились два месяца, но он вернулся только поздней осенью 1896 года. Экспедиция дала исследователю уникальный шанс познакомиться еще ближе с культурой приамурских нивхов и других коренных жителей Приамурья. «Амурский край — чистое Эльдорадо для этнографии», — писал он в газете «Владивосток» (№ 3, 1896).
«Эти цельные натуры, в сердцах которых таинственные голоса природы не вносят ни тоски, ни подъема настроения, действуют на развинченную натуру цивилизованного человека умиротворяющим образом. Они от души греются у огня, от души глотают кирпичный чай и глубокомысленно беседуют обо мне как о существе с другой планеты. Но когда я достал карандаш и записную книжку и стал при свете костра набрасывать впечатления, их изумление было глубокое. Что бы они сказали, если бы и знали действительное содержание моего писания? Они бы от души смеялись над моей глупостью. Но им думалось, что по таинственным, мне одному известным признакам, вою ветра, шуму моря, горению костра, я познаю новое местонахождение нефти или другой драгоценности... И часто-часто, сидя с ними у пылающего костра, потчуя их крошечными рюмками водки и деля с ними общую трапезу, видя их радостные лица и живое веселье, я сам становился радостен, я сам становился целостным природным человеком, чувствовал себя счастливым. Никто и ничто не может наполнить меня жизнерадостностью, как варвары и вообще люди простые, и ради этого я в долгу перед ними». Новая жизнь 8 мая 1897 года Штернберг получил официальное дозволение покинуть Сахалин — по манифесту 1896 года, выпущенному в честь коронации Николая II. Долгая дорога к дому была окрашена яркими встречами с друзьями-единомышленниками. Одной из них стала долгожданная встреча с другом детства Кролем, с которым они не прекращали переписку. Овеянный планами и идеями, он вернулся в родной город, где его с нетерпением ждали родители. Но вот потекла обыденная жизнь, и он понял, что ему необходимо в Санкт-Петербург, где будут востребованы его сахалинские исследования. Все решило письмо Богораза, просившего прислать наработки по нивхскому языку, чтобы предоставить их Академии наук и решить вопрос о направлении Штернберга в столицу. Текстами заинтересовались академики В. В. Радлов и К. Г. Залеман и предложили исследователю работать в Академии с предоставлением пособия. В Петербурге Лев Яковлевич окунулся в книги, в волшебство Публичной библиотеки, хранившей истинные богатства. Благодаря Радлову его устроили хранителем в Музей антропологии и этнографии. Предстояло сделать важную работу по систематизации и приведению в порядок запутанных этнографических коллекций, а также приступить к созданию новой экспозиции. Известный историк Нина Гаген-Торн очень точно написала о нем: «Любовь к человечеству превратилась в потребность изучить то, что сохранилось в бесписьменной истории как живой реликт. Этнография стала для Штернберга гимном человечеству, а он — служителем ее идей. Этнографический музей должен был превратиться в святилище. С этим и прибыл он в Академию». Штернберг много работал, налаживал связи, теперь в его жизни появились заграничные поездки, в которых он знакомился с ведущими музеями мира и вскоре стал известным и влиятельным ученым. В 1917 году Штернберга избрали председателем Сибирской Подкомиссии по составлению этнографической карты России, а с 1920 года он был председателем Сибирского отдела Комиссии по изучению племенного состава населения СССР. Возвращение на Сахалин
Экспедиция на Сахалин стала последней для Льва Яковлевича, подорванное здоровье не позволяло больше совершать далекие путешествия. Среди собирателей-любителей, с которыми он поддерживал связь и постоянную переписку, был В. К. Арсеньев. Первоначально их коммуникация осуществлялась только письменно: Штернберг отвечал на вопросы, посылал книги, давал методические советы, а в 1910 году произошла первая личная встреча. В то время Арсеньев являлся директором музея в Хабаровске. Арсеньев наблюдал за этнографической работой Льва Яковлевича, сопровождая его в пути. Такое общение во многом повлияло на становление Арсеньева как этнографа. Под руководством Льва Яковлевича он освоил язык орочей и удэхэ, и это знание позволило сделать вывод о том, что это разные народы. Право называться наукой Главной любовью Штернберга была этнография. Он глубоко переживал, что в России никто не принимал эту науку всерьез и ни в одном учебном заведении ее не изучали как дисциплину. Ученый взялся за решение сложнейшей задачи по созданию первой «этнографической школы». Он был глубоко убежден, что «этнография впервые установила конкретное представление о человечестве в целом. Это она, если можно так выразиться, впервые сделала перекличку всех народов планеты, чтобы в мире стало больше сердец и умов, которые будут познавать этот уникальный мир других культур». Рассказ о том, как усилиями Штернберга проходила институционализация этнографии, достаточно обширен и достоин отдельной публикации. Отметим лишь, что поколение этнографов, воспитанное Львом Яковлевичем, являет собой расцвет этнографической науки. Его ученики стали продолжателями наследия и дел выдающегося ученого. Назовем лишь некоторые имена ученых, которые сегодня тоже стоят в ряду классиков: Г. Ф. Василевич, В. И. Цинциус, Н. И. Гаген-Торн, Е. А. Крейнович, Я. П. Кошкин (Алькор), И. И. Козьминский, С. В. Иванов, Н. П. Дыренкова. «Штернберг успел передать своим ученикам искру того не угасимого огня, того энтузиазма научного и общественного, который согревал его собственную душу от юности до старости. Он старался сделать своих учеников не только пионерами науки, но также миссионерами культуры, человечности и братства, и в этой готовности работать для блага туземных народов лежит наилучший залог для грядущего роста и преуспеяния этнографической школы Штернберга», — написал о нем в некрологе В. Г. Богораз. Увидеть творческий процесс
В заключение приведем небольшой фрагмент из книги Л. Я. Штернберга «Первобытная религия», в котором отчетливо виден этот удивительный человек, ученый и мыслитель. «Разве дерево не растет, как человек, не одето в кожу, как он, не убирается листьями и цветами, не плодится зрелыми плодами, как женщина — детьми, не плачет росою, не дрожит от дуновения ветра, не двигает своими ветвями, и разве по жилам его не течет такая же кровь, хотя и другого цвета, чем у человека? Есть деревья, кровь которых — красная, как у человека: это — черемуха, о которой гиляки (нивхи) говорят, что это — настоящий человек! Вода реки Byblos, красная весной, считалась кровью Dionis’a. А вещий дуб в Додоне? И самая маленькая былинка разве не трепещет, не живет и не умирает? И даже камни и все то, что мы называем предметами неодушевленными, разве не свидетельствуют о своей одушевленности? Разве пески и пылинки не перемещаются с места на место, не вертятся в воздухе, как мухи? И даже твердый камень, скованный в вековечной громаде скал, разве остается вечно неподвижен? Настает момент — и он летит стремглав с огромной вышины, рассыпаясь в тысячи кусков, подобно людям, разбегающимся во все стороны при виде грозящей опасности. Разве гигантские ледники, проснувшись после векового сна, не движутся грозно, как исполинские звери, чтобы поглотить долину? Разве на льдинах целые утесы не переплывают сотни верст, чтобы устроиться на новом месте? Разве крошечный кусок кремня или даже простые трущиеся друг о друга деревяшки не рождают, как мать, живого могучего огня? Почему окаменелость не такое же живое существо, как и тот живой моллюск, отпечаток которого она составляет, живое существо, только на время онемевшее в крепком сне? Разве мертвое яйцо не превращается в живую птицу и недвижная куколка в бабочку? Разве не издают голоса скалы, растрескиваясь на морозе? И почему тогда всему, что кажется недвижным навеки, не являть собою только временного облика смерти и не хранить в своем прошлом или будущем все свойства живого существа? Ведь примеры на каждом шагу!» Дарья ГРАЧЁВА |
|||
|
|